Анна & Моде: одержимость

Мoдильяни мнoгo рисoвaл Axмaтoву гoл — вoт эти eгo «ню» и прeдстaвляeт в ахматовском зале, и кой-кто из его биографов, несомненно, пишет о них, как о любовниках. Не знаю, со свечой не стоял. Хотя возможно: он любил рисовать и писать его любовница (но не только).

Он итальянец, она — русская, а он говорил по-французски, и Модильяни, по ее словам, обратился к ней на «вы» («vous»). Правда, да, и судя по сохранившимся портретам, Модильяни был красив, как бог. Когда они встретились с Ахматовой, ему было 26 (и сказал, что 24, и не сразу признался, что он еврей), Ахматовой – 20, и это только, что вышла замуж за Гумилева. Правда, она не любила Гумилева, противилась замужеству и уступила только тогда, когда он угрожал застрелиться. Женщина свободных нравов, без предрассудков, она не была связана с любовью-матримониальными обязательствами: брак был вынужденным. И все же, пусть я покажусь старомодным, но я признаю, что между Анной и Моды, как его называли близкие, по крайней мере не в первый год знакомства — были платонические отношения, хотя Ахматова и позировала ему обнаженной, лежа на этих изображениях линии ее тела волнистые, захватывающие, интересно – ли это не повод, чтобы их интимные отношения? Натурщица или любовницей, как она играет сейчас роль? Больше Ахматова «изогеничной» и портретировали многие замечательные художники, в том числе и наши Натана Альтмана и Александра Тышлера, но это не значит, что она с ними спала. Что, конечно, — Амедео и Анна друг к другу, в одном из писем назвал его своим «наваждением» («une hantise») и часто повторял, что они понимают друг друга как никто. Их связывала тяга к поэзии и искусству: они не любили и любили же — на минус пошел эрудит-сатирист Anatole France и «декламатор» Виктор Гюго, но они дня шпарили стихи Малларме, Бодлера, Верлена. Модильяни знал наизусть всю «Божественную комедию» его соотечественник Данте. Ахматова пишет, что любовь к поэзии – редкая художников качество, и она встретила его, еще только что Тышлера.

Портретов и обнаженной натуры, скульптуры и рисунки Модильяни изумительны, и ничего, не сопоставимы. Хотя он дружил с Пабло Пикассо, Хаимом Сутиным, Жакобом Эпштейном, Жаком Липшицем и Морисом Утрилло, он пошел в искусстве своим путем, не примыкая никакого мода, вниз по течению. Почему Модильяни быть кубистом или фовистом, когда он был Модильяни! Его какой-то волшебный, неземной цвет – сочетание сини и охра, тонкие абрисы, склоненные яйцеобразные головы, немного искаженные контуры, полузакрытые или закрытые глаза – его ни с кем не спутаешь, никому не подражать и невозможно имитировать его, так что он не оставил никакого направления в искусстве (но, как легко подделать его картины – отсюда прорва модильяновского фальшака). Он никогда не писал натюрмортов, любимой, то жанра, от него остался только один пейзаж – только портреты и лежит обнаженной натуры, которые в молодости сводили меня с ума. Да, я был влюблен в Модильяни с ранних лет – и до сих пор.

В Модильяни талант сочетался с монструозностью. Что с ливорнского детства болен чахоткой (от него и умер в 35-ти лет, в 1920-ом), он не предупредил о своей болезни, ни друзей, ни любовниц, и кой-кто получил от него коварная палочка Коха. Модильяни был не только типичным представителем парижской богемы, а супербогемщик, ведущих беспорядочный образ жизни (в том числе и сексуальной), переезжающий с места на место, вечно без копейки («сантима») в кармане, алкаш и наркоман (гашиш, кокаин, опиум). Тем не менее, он не жаловался на бедность или непризнание, а только на то, что «окружен плотным кольцом одиночества». В мае 1918 года. году, Гумилев, когда он отправился в вопросе Модильяни, сказал Ахматовой, что это «пьяное чудовище», и сказал своей жене, что художник создал скандал из-за того, что Гумилев в обществе, говорил на русском языке. А, может, это была запоздалая сцена ревности? Знал ли Модильяни, что Гумилев муж его бывшей девушки? Как будто знал, Гумилев об их отношениях? Что бы они ни были эти отношения, Ахматова оставила о своем Моде восторженные воспоминания:

«Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: – очень короткой, моей – очень длинной. Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть яркий час до рассвета. Но будущее, которое, как известно, бросает свою тень задолго перед тем, как войти, стучало в окно, пряталось за фонарями, пересекало сны и пугало бодлеровским Парижем, который притаился где-то рядом. И все божественное в Модильяни только искрилось сквозь какой-то мрак. У него была голова Антония и глаза с золотыми искрами – он был совсем не похож ни на кого в мире».

Кому верить – Гумилеву («монстр») и Ахматовой («божественная»)? Художник Осипу Цадкину («молодой бог») или поэту Макс Жакобу, который, несмотря на тесные и длинные-дружба с Модильяни, написал о нем, что это очень неприятный человек, которого я знал. Высокомерный, упрямый, бесчувственный, испортили»?

Пусть Модильяни не был ни гением, ни злодеем, но пушкинская антитеза – совместны ли гений и злодейство – встает перед нами. Еще как! А еще больше – в смягченной форме – dr. Джекилл и мр. Гайд. Да, мораль и искусство лежат в разных плоскостях, но искусство не оправдывает аморализм. С другой стороны, аморализм художник не умаляет его искусства.

Нью-Йорк.

Комментарии и уведомления в настоящее время закрыты..

Комментарии закрыты.