фoтo: Aлeксeй Мeринoв
Вoдкa для Ивaнa Грoзнoгo
Чeлoвeк пришeл в Трeтьякoвскую гaлeрeю. Выпил тaм культурнeнькo вoдки. И шaрaxнул нa знaмeнитoм рисункe дрынoм.
Чтo ни дeйствий, ни прoявлeниeм умствeннoй склoннoсть — рaзливaннaя свoбoдa.
Вoзникaeт вoпрoс: пoчeму в музee для тoргoвли вoдкoй? Нo этo вeдь и eсть пoдлиннaя свoбoдa — рaзрeшeнo тo, чтo нe зaпрeщeнo. Издaй укaз, зaпрeщaющий зaрядкa в музee тишинe aлкoгoля, — и oн будeт вoлнa нeгoдущиx прoтeстa: тaк пoчeму бы удушьe, нe тaк ли мы свободны в своих человеческих потребностей, почему за нас решают, что, где и когда нам потреблять?
Продолжайте эту линию. Ну почему кто-то решает, какие фотографии поставить на обзор, а в запасниках? Ну почему кто-то диктует, какую картину я имею право продрать так, чтобы другие на нее не смотрел, а что нет?
Пожалуйста и вот какой аргумент: действия и мысли разбушевавшегося гражданина диктовались, возникающих в печати дискуссией о связи с увековечивания памяти Ивана Грозного и умножения числа памятников на него. То товарищ сделал с демократических позиций, и негодовал на то, что тираны это сделать, слишком много почестей. Из чего прямо следует: за ушко и на солнышко тех, кто может привести в прессе такого обсуждения. К ногтю издателей и идеологов свободы и споров!
Ограничение воли в прессе (и на митингах), следовательно, просто необходимо. Она напрашивается. Институт цензуры востребованы сегодня как никогда.
Где же оправдано с задержкой светло-борец с дремучим мракобесием? Посмотрите на его личности и пытаться найти в ней, по крайней мере, одно темное место. Ну да, немного привирал, когда встречи с женщинами, так что их близкие отношения. Перехватил маленько в самооправданиях: de рис оскорбляла чувства верующих… Не слишком много смотрел его здоровья (в противном случае уже давно обратился бы к врачам и был бы в психушке). Но трогательно ухаживал за больными родителями. И это — в общественном нарастающем позитивном мышлении — искупает его изобразительных неподотчетный страх правонарушения. В наших глазах вандал превращается в героя, который должен объявить благодарность, а не оштрафовать, а не в тюрьму сажать.
Слеза прошибает
Аналогичную картину (тоже почти репинскую) мы видим в самом деле отравленного Скрипаля. В начале тон комментариев обличающий, в подтексте читалось: «Собака — собака-смерть» (хотя Россия в этом покушению и непричастна, но бог не фраер, правду видит и шельму метки). Тем не менее, с течением времени интонации гладко и шелковисто изменений: потому что ни сам Скрипаль, ни его дочь не прямо обвинил Россию в причастности к атаке на себя, в репортажах мнения и о своем исцелении, стали проскальзывать нотки сочувствия, а то и похваливания. И почти превозношения. Как-то забылось, что в истоке пребывания Скрипаля в Англии — не слишком корректное преступление по отношению к вскормившей шпиона стране. Это звучало почти что гордился: он не хотел быть мелкие деньги в обмен на их положение российских коллег, я хотел досидеть назначенный ему срок, искупить вину и остаться после этого в стране, которую страстно любит.
Слеза прошибает читать. Ему бы чуть раньше подумать о том, что может привести фондовой интересы организации (так я не говорю России), где на высоком посту, не слишком честно и ревностно служил.
В самом деле: что ему не хватало? Военный атташе в Испании. Упакованы и доставлены по гроб жизни. Но, видно, казалось, что не достаточно хорошо.
То, о чем я говорю, имеет прямого отношения к заявленной в начале этой заметки тему — тему свободы. Свободу воли, свободу выбора.
Кто бы мог наш житель, добившемуся высоких успех в карьере, лучше него самого объяснить, что ему можно делать, а что возбраняется? Он был полностью свободен в своих предпочтениях. (О такой свободе, наши обычные люди и не мечтают.) И выбрал то же самое, что приводит в замешательство высоколобых мыслителей, и является приоритетной задачей для 50% россиян, — небедность. Неугрозу даже мельчайших намеков на материальную необеспеченность. Он, пожив на Западе, как огня боялся вполне реальной бедности, которая (по его опасениям) может ожидать привык роскошествовать военного представителя на родной земле. Ну интересно, если неатташе и неразведчики, едва сводящие концы с концами и получают крохи, которых не хватает на жилье, еду, лекарства, озабочены не высокими мотивами о демократии, а приземленными убогими интересами — низменными, по, позорными, приспособленческими ухищрениями, как выжить?
Кто превращает страну в крематорий?
«Зимняя вишня» (романтическое название!) сгорела из-за того же, из-за чего пострадало полотно Ильи Ефимовича: из-за бедности обобранной, замороченной, зашуганной страны и жадности тех, кто беспощадно обдирает ее ресурсы и население. «Шведский стол», где торговали водкой, приносит доход, возможно, и больше, чем искусство. Подозреваю, что «шведский стол» продиктовано в Третьяковке каноны и правила хорошего моветона, так же, как купцы все, чем только можно торговать (в широком смысле этого понятия) продиктовали «Зимней вишни» делает его кинозала в крематорий.
Свобода от того, кто имеет деньги. От других обязанностей и долгов по отношению к по-настоящему свободной. На работодателей (и эта роль все чаще выполняет само государство), на чиновников, которые закрывают глаза на очевидные нарушения, к криминалу, которая распределяет свои антимораль для детей и взрослых. Диктаторы безнравственности, прочно обосновался на вершине пирамиды, попирающей остальное население. Они принимают законы, не позволяя перечить произволу (а в противном случае получается оскорбление верховных глав государств и чувства верующих), понуждают опубликовать загоняющие ум за разум статьи и рисовать благостные пейзажи, застящие настоящий хаос и нереиновационные руины. Мораль перевернута с ног на голову, везде преобладают кражи и ханжество: считается, что если по ТЕЛЕВИЗОРУ рекламируют безалкогольное пиво, то о ликер ни у кого мысли не существуют. Ну, если так, то недалеко от школы, вином, не может торговать, а в музеях — для улучшения эстетического эффекта — по мере необходимости.
Нужна, как хлеб
Чтобы выпестовать свободу, должен быть и почки, и узда: не каждый в состоянии сдерживать себя. Путь к самоограничению долгий, и, возможно, бесконечен. Но до тех пор, пока в обществе будет существовать умышленные препоны на этом пути и не будут быть твердым, ясным и честным критерии справедливости, мы не можем ожидать ничего от конкретных лиц, в соответствии очевидные, в письменном виде, однако, не для всех обязательных правил.
Свободу нужно терпеливо воспитывать, кропотливо воспитывать — в каждом и за час. А не вспоминать о нем от случая к случаю, а только о разгоне демонстрантов нагайками. Есть свобода, чтобы выйти на демонстрации — и есть свобода отправлять за это в кутузку. Есть свобода наслаждаться шедеврами и есть свобода садить чучела на центральных площадях. Вся проблема в том, что предпочитают свободу и поддерживать.
Насколько я помню, многотысячные митинги восьмидесятых-девяностых на Манежной площади и в Лужниках дали мощный импульс для пробуждения гражданского самосознания. Тогда власть (возможно, из-за страха), и народ на короткий миг стали одним. То неконтролируемая волна гнева, несогласия, возмущения, и три мальчика, жертвуя себя на благо всей страны, бросились под танки. Это был их выбор — из-за общей свободы. Теперь есть возможность, не доводя до танков, осмысленно, а не спонтанно двигаться в сторону необмана и неубийств.
Свобода есть, смешанной со слезами. Не у всех достаточно силы и мужества, чтобы подключить на слабые стороны (и, следовательно, усилить его). Большинство всегда в полу позиционного превосходства. В этом и заключается трудность (если не сказать, трагедия). В этой проклятущей свободу выбора. Как рифмовал Евтушенко, «с кем ты — с мастером или с Воландом?».
Свободу не намажешь на хлеб. Но без этой эфемерности, очень скоро станет и самого хлеба (что мы видим на примере Северной Кореи).